В свой юбилейный сезон Свердловская филармония сделала публике роскошный подарок: впервые на филармонической сцене – «Гамлет», самая известная пьеса мировой драматургии. В кино «Гамлета» видели все (если не известные англо-варианты, то фильм Козинцева – точно). В театре? Возможно, кому-то посчастливилось. Спектакль-концерт – эта идея пришла народному артисту России Евгению Миронову. В новом формате «Гамлета» он и представил Слово.
А музыку? В спектакле-концерте она – самостоятельная драматургическая сила. Поэтому и партнер солисту нужен был самодостаточный. Им стал Московский государственный симфонический оркестр, который впервые приехал в Екатеринбург. Ради «Гамлета».
Название Международного фестиваля «ArsLonga», под эгидой которого состоялось событие, – часть известного фразеологизма «Ars longa, vita brevis». «Искусство вечно, жизнь коротка». Сюда – прямая дорога с вечными гамлетовскими вопросами. И хотя на презентации кто-то из коллег-журналистов вспомнил прозвучавшее недавно от одного из театральных столпов «Наступает время Гамлетов», Евгений Миронов убежденно возразил: «Оно и не уходило. Гамлетовские вопросы, действительно, вечные. Всегда были и остаются. Меняются ответы».
Для Евгения Миронова это уже третья встреча с «Гамлетом». Дебютом был спектакль Петера Штайна, который театралы Екатеринбурга могли даже видеть 20 лет назад на арене Екатеринбургского цирка. Интересно: если «меняются ответы», изменилось ли с тех пор отношение артиста к персонажу?
«Ну, конечно. Я сам меняюсь, – ответил Евгений Миронов. – Если вы вспомнили «Гамлета» великого немецкого режиссера Петера Штайна, то там я играл только одну роль. Гамлета. И это был такой молодой протест против фальши, против неправды. Дальше был «Гамлет» канадца Робера Лепажа, где я играл 13 персонажей, примерял на себя все роли шекспировской трагедии. Для меня это был Гамлет в голове одного артиста, который, находясь в сумасшедшем доме, может воплотить любую историю, в том числе – принца Датского. Это были театральные спектакли. А здесь формат совершенно иной – спектакль-концерт. Требуется другой способ выражения. Здесь мои партнеры – не актеры на сцене, а зрители. Поскольку я исполняю (не оговорился: я не читаю, а исполняю – как драматический артист) нескольких персонажей, их «вечные вопросы» в форме монологов, то практически я с залом советуюсь: быть или не быть? Потрясающе: история-то бытовая. Мама вышла замуж, а прошел слух, что дядя отравил отца. Бытовая история. Но! Обстоятельства, в которые Шекспир ставит Гамлета, вдруг погружают его в космические размышления. Что такое жизнь, что – смерть? Что такое месть – стоит мстить или не стоит? Такой фатум, который в конце настигает Гамлета. Вот о каких фундаментальных вещах идет разговор. И это с годами мне становится всё интереснее. Всё интереснее подумать над какими-то вещами. А они, кстати, тоже меняются – от концерта к концерту. Даже знаменитый монолог «Быть или не быть?» Каждый раз…»
Поставила спектакль-концерт известный режиссер Марина Брусникина. По ее признанию, именно Евгений Миронов втянул-увлек ее когда-то в этот жанр. Вместе, начиная с писем Ван Гога брату, истории Чайковского и Надежды фон Мекк, они сделали уже около десяти таких спектаклей. Но «Гамлет» – не диалог. «Гамлет» – «многоходовка», эпопея. А «художественное слово под оркестр» по определению обделено актерскими выразительными средствами. Тогда для воплощения шекспировского замысла – в чем достоинства этого жанра? Чем жанр интересен актеру Евгению Миронову? «ОГ» не могла не спросить об этом.
«Формат интересен тем, что я отпускаю себя здесь как артист, – отвечает Евгений Миронов. – Зато беру на себя другую ответственность. Нет декораций, нет партнеров, у меня есть только мой крупный план. Это такой интимный способ существования, когда я могу донести вещи, которые в театре невозможны. Мысль автора. В данном случае – Шекспира. Мне интересно, как движется мысль, например, в монологе Клавдия. Я могу неторопливо за ней следить, за абсолютно гениальными стихами – как Шекспир эту мысль выражает. Могу не торопиться, не думать о ритме спектакля и многих других театральных нюансах, которые накладывают определенную ответственность. Здесь я более свободен. Обожаю этот формат. И очень боюсь. Что уйду в него с головой. И (смеется) когда-нибудь не вернусь в драматический театр. Потому что мне здесь нравится. А какие потрясающие партнеры – оркестр и дирижер. И – музыка!..»
Шостакович дважды обращался в своем творчестве к шекспировской трагедии. В фильме «Гамлет» Григория Козинцева 1964 года музыка Шостаковича, как известно, стала самостоятельным психологическим компонентом, передавая атмосферу Эльсинора как «тюрьмы», создавая ужас и страх, созвучные эпохе. В спектакле Николая Акимова, который в 1932 году был поставлен в Вахтанговском театре, композитор интерпретировал «Гамлета» как трагикомедию, сделав музыку острой и саркастичной. В спектакле-концерте «Шекспир. Шостакович. Гамлет» оба варианта сошлись. Причем, как и в прежнем кино- и театральном воплощении трагедии, музыка здесь – не сопровождение, не иллюстрация. Слово и Мелодия, объединенные в общей партитуре, создали нового «Гамлета». Стихию предопределения. Неотвратимого рока.
Вместе с главными исполнителями спектакля-концерта было любопытно поразмышлять, открыла ли для них музыка Шостаковича что-то новое в известном образе.
«Удивительный факт: музыка Шостаковича к «Гамлету» в концертах практически не исполняется. Но насколько же она самодостаточна! Насколько это мощно и подробно, – говорит народный артист России Евгений Миронов. – В партитуре, например, есть «Сцена отравления». Это прямо кино! Даже если слушаешь только музыку. «Инструкция по отравлению»: как отравить грамотно и чтоб потом тебя не поймали (улыбается). Невероятно – как это расписано. А в последний момент, когда уже надо выливать яд, какой темп дает Шостакович?! И мощь. Потому что надо быстро сделать и быстро уйти. То есть композитор Шостакович сам по себе сценичен и кинемаграфичен. Практически нам остается, что называется, «по нотам» – в музыке и в тексте – это воспроизвести…»
«Если Евгений Витальевич чувствует себя в этом проекте не вполне на сцене, то мы, оркестр, – не вполне в концертном зале. Немножко в театре, – рассказывает о своих ощущениях дирижер Иван Рудин. – Даже в моменты, когда оркестр не играет, мы являемся немыми свидетелями происходящих событий. Мы дополняем это пространство, заполняем его собой. И наше поведение, даже сценический облик должны отражать то состояние, которое в данную секунду предлагает солист. Музыка Шостаковича очень острая. Ощущения – на кончиках пальцев. Как будто у тебя берут кровь из пальца. Вроде бы укол небольшой и крови немного, но ты каждый раз боишься этого ощущения – этого мгновения, этого касания. Чувствуешь его всем телом, всем организмом. И это болезненной точкой остается потом с тобой: вот здесь было касание. Мы стараемся играть это, и обжигая себя, и обжигая друг друга. Стараясь, чтобы это ощущение огня, которое заполняет какие-то паузы, как раз не становилось паузой. А связывало – одну сцену, другую…»
Ранее «Областная газета» писала о том, что старейший на Урале Ирбитский драматический театр имени А.Н. Островского отмечает 180-летие.