С трудом представляешь себе, что пьеса «Все мои сыновья» американца Артура Миллера, которую Свердловская драма выбрала для постановки, написана 80 лет назад. Ощущение – будто закончена вчера. Основанная на факте из газетной публикации, пьеса рассказывает о реальных событиях Второй мировой войны. Но «срок давности» в данном случае, оказалось, не имеет никакого значения.

Есть свидетельства, что родственница Миллера обратила внимание драматурга на газетную заметку, рассказывающую о сговоре некой военной компании с армейскими чиновниками, в результате чего для производства самолетов поставлялись бракованные детали. Были жертвы, были даже разбирательства в Конгрессе США. Но Миллер оставил в стороне большую политику и общественный резонанс истории. Он создал ­семейную драму.

Решают пожениться Крис и Энн, дети бывших партнеров-руководителей компании, один из которых «за умышленное невыполнение своих служебных обязанностей» сидит в тюрьме, а второй на свободе. И только сопоставление всплывающих со временем фактов делает очевидным: свобода была куплена когда-то взяткой.

Подобно тому, как Миллер «приглушил» большой конфликт до семейного противостояния, театр – уже буквально – приглушает визуальное решение истории (художник-постановщик Владимир Кравцев). До черно-серо-белой гаммы. Скупая графика не даст отвлечься – ни на роскошь интерьеров, ни на изыск нарядов (семьи-то состоятельные). Внешние атрибуты – вообще, дело десятое для театра. Главное – как оценивают ситуацию и вскрывшиеся подробности герои. Для всех ситуация – пограничная, но каждый судит ее по-своему.

Максимально отказавшись от бытовых деталей, художник Владимир Кравцев приподнимает над планшетом сцены наклонную, обращенную к зрителю площадку, где и развернутся драматические события. Площадка – все равно что лобное место, где герои спорят, судят, обвиняют, пытаются замолчать либо отмолчаться. Этакая нравственная Голгофа. Для каждого – своя. Счастливых здесь не будет.

Спектакль минимизирован даже в тексте. Нонсенс, кажется, противоречие здравому смыслу, но… пьеса Артура Миллера сокращена в Свердловской драме на час сценического времени, которое предполагает оригинал. И у создателей спектакля были на то свои резоны. Прежде всего – у режиссера.

«Когда с театром работаешь давно, некоторые вещи происходят интуитивно, — говорит режиссер-постановщик Алексей Логачев. — Сначала с выбором пьесы. Читаешь и понимаешь: этому театру она подходит. Есть артисты, которым эти роли под силу. Именно так случилось, когда, закончив нашу предыдущую работу с театром, 31 декабря 2024 года я обложился пьесами Миллера. Перебирал, сравнивал, выбирал. Но в конце концов решил: ЭТА прозвучит лучше. Да, пришлось резать. Западные драматурги словно мало доверяют актерам и нам, режиссерам: словами пытаются расшифровать все. А когда слов много, когда герои много говорят, то напряжение заземляется, рассеивается. И наоборот. Наша задача была — „очеховить“ пьесу. Показалось: если подсократить, возникнет больше пауз и подтекста. Больше напряженных зон. Мы хотели увеличить пространство для проживания напряженных ситуаций…»

А их в пьесе много. Спектакль же – вообще, как открытая рана. Сродни греческой трагедии. Волею судеб (и драматурга Миллера) сын главных героев Ларри, летчик, погибает на войне примерно в то же время, когда из компании отца на строительство самолетов поступают бракованные детали. И постепенно прозрение настигает всех. От неведения – к сомнениям, от догадок – к уверенности.

Для образа летчика Ларри театр приобрел настоящую форму и парашют – подлинный, военный, поживший. Искал и нашел. Создателям спектакля хотелось, чтобы от проходящего по залу Ларри шли к зрителям флюиды реального. Это и происходит. От близости самого героя. От близости поднятой в спектакле темы. Герой – рядом, в нескольких шагах, тема – абсолютное попадание в день сегодняшний, в каждое сердце. Кому иногда не кажется, что большая беда где-то далеко и собственное малодушие-­огрех-промах не коснутся близких? Так казалось и Джо Келлеру (Борис Горнштейн). Но оказывается: все связано, и погибшие по преступной халатности летчики – «все мои сыновья». Не только Ларри.

Пьеса «Все мои сыновья» – роскошь для актеров. Для актерской игры. Каждый из героев приходит к прозрению по-своему. Энн, невеста Ларри (Екатерина Остапенко), узнавшая правду из его предсмертного письма, до конца скрывает и письмо, и правду. Ее брат Джордж (Евгений Кондратенко), напротив, убежден, что Джо Келлер должен понести наказание, как и его отец – партнер Джо по бизнесу. Сам Джо считает, что поступал как лучше. Для бизнеса и для семьи. Большой беды, мол, не будет. Но она наступила. Даже в этой семье, удаленной от фронтовых действий и большой политики. Мучительней всего Кейт Келлер (Ирина Ермолова), для которой признать гибель сына Ларри – значит признать вину его отца, собственного мужа. Примерно перед такой же мучительной дилеммой Крис (Сергей Заикин), второй сын Келлеров: согласиться с виной отца означает для его юношеского максимализма требовать расплаты. Но когда она наступает, тот же Крис, оглушенный самоубийством отца, кричит в рыданиях: «Я не хотел!»

Все хотели как лучше. Всем казалось, что их маленький, частный конформизм убережет близких. Не случилось. Случилось всё наоборот и много хуже. Но финал спектакля – не самая горькая его точка. Самое большое напряжение – «до», в громадной амплитуде отношений разных людей к одной и той же ситуации. И это так «искрит», что заставляет и зрителей периодически принимать на себя «напряжение», самим решать – на чьей стороне правда.

Кстати, это «внутреннее замыкание» стало и метафорой спектакля. Над приподнятой площадкой, акцентирующей место семейной драмы, – конструкция, напоминающая одновременно и останки самолета, и рухнувшее дерево, и обнаженное, беспомощное под хирургическим ножом тело. И разряд молнии. В самые отчаянные моменты драмы конструкция начинает искрить. Замкнуло. Возможно, обойдется. Но не исключено – «перегорит» навсегда.

Свердловская драма не первый раз предлагает зрителям жесткий выбор. Не просто «провести вечер в театре» и уйти восвояси. «Все мои сыновья» в очередной раз заставляют определиться: а ты за кого? По какую сторону? Как поступил бы на их месте? Перевод Алексея Бадаева, профессионально знающего литературу и театр (и тонкости english!), позволил сформулировать на русском наиболее точные, цепляющие варианты реплик. От расхожих, узнаваемых «Маленький человек совершает ошибку – его тянут на дыбу, большому все сходит с рук». До фраз убойных, публицистических, когда от злободневности… да-да, искрит.

Любопытная деталь: «Все мои сыновья» – вторая постановка этой пьесы Миллера в Свердловской драме. О первой, в 1949 году, сохранилась заметка в газете «Уральский рабочий»: «Спектакль, поставленный нашим театром, значительно ярче и содержательнее пьесы… То, что мы видим в театре, имеет гораздо более острое политическое звучание». Можно повторить это и нынче. Единственное: сегодня театр поставил не «разоблачительный памфлет», а жгучую человеческую драму. Это актуальнее. Ближе к каждому.

Ранее «Областная газета» писала о том, что спектакли свердловчан – в лонг-листе премии «Музыкальное сердце театра».